Институт Психологии и Психоанализа на Чистых прудахСальвадор Дали

Бетти Джозеф. "О переживании психической боли"

боль

Этот доклад был впервые прочитан на Конференции англоязычных аналитиков европейских обществ в Лондоне в октябре 1976-го года и впервые опубликован в: J. S. Grotstein (ed.) Do I Dare Disturb the Universe? A Memorial to Wilfred R. Bion, Beverly Hills, CA: Caesura Press, 92–102. Перевод выполнен по: Joseph, B. Towards the experience of psychic pain. In Joseph, B. (1989) Psychic Equilibrium and Psychic Change. London: Routledge. P. 88-97

«Существуют люди, столь нетерпимые к боли или фрустрации (или в ком боль или фрустрация столь нетерпима), что они ощущают эту боль, но не претерпевают (suffer) [Suffer – страдать, претерпевать, испытывать. – Прим. ред.] ее, так что нельзя сказать, что они ее обнаруживают … пациент, не претерпевающий боль, не способен “претерпеть” наслаждение» (Bion, 1970, p. 9).

Это данное Бионом описание занимает центральное место в моих размышлениях в настоящей статье. Я хочу описать тот тип движения и тот тип боли, который, полагаю, переживается в периоды перехода между ощущением боли и ее претерпеванием — в пограничной ситуации. Некоторые наши пациенты описывают нам боль некоего типа, с их точки зрения, не поддающуюся определению. Характер или природа этой боли для них непостижима, и зачастую они чувствуют, что не могут передать это переживание аналитику. Она может казаться почти физической, может быть связана с чувством утраты, но не является тем, что мы определяем как депрессию: в ней могут содержаться ощущения тревоги, но ее нельзя рассматривать как просто чувство тревоги. Это, как указывают нам пациенты, «боль». Именно этот как будто не поддающийся определению феномен я и хочу здесь обсудить.

Таким образом, я пытаюсь описать боль того типа, что возникает, полагаю, в моменты, когда происходит важный сдвиг в равновесии, поддерживаемом личностью — сдвиг и перемена состояния души, что в некоторых случаях может даже служить провоцирующим фактором, в конечном итоге приводящим пациента в анализ. У других пациентов этот сдвиг может являться частью аналитического процесса, и если его возможно привести к разрешению, он может стать чрезвычайно позитивным шагом в смысле прогресса и интеграции. Любопытно наблюдать, насколько часто эта боль ощущается почти физически, пациент зачастую локализует ее в нижней части грудной клетки, хотя отлично знает, что описывает не физическое состояние; это не ипохондрическая либо психосоматическая боль, пациенту известно, что она психическая. Она переживается как бы на границе между психическим и физическим. Психическая боль такого типа, полагаю, во многих отношениях есть пограничный феномен, о чем я буду говорить позже.

Поскольку обсуждаемый мной тип боли связан с утратой определенного душевного состояния и психологического равновесия, вначале я хочу рассмотреть природу этого состояния. Я уже говорила, что это боль — не просто тревога, не просто депрессия. Я покажу, что она связана со значительным осознанием самости и реальности других людей, и поэтому — с ощущением отдельности (separateness), но не является просто всеми этими представлениями, о которых я говорю: я хочу исследовать это переживание и его свойства. Полагаю, оно возникает у пациентов, которые живут во многих отношениях как будто удовлетворительной жизнью, но у них есть важные области психотических тревог, а их защиты действуют сравнительно успешно. Они в некоторой степени достигли покоя и свободы от конфликта, используя особые типы отношений с объектами, которые ограждают их от реалистических эмоциональных переживаний. По существу, я говорю об одном аспекте того, что Мелани Кляйн относит к категории «проективной идентификации». Когда патологическая связь этого типа обрывается, такие люди переживают нечто новое и незнакомое, и называют это, как и я, «болью». На более ранних стадиях анализа таких пациентов сильны чувства тревоги и преследования, когда ощущается угроза этим защитам; по мере продвижения и прогресса в анализе их переживание, полагаю, изменяется с тревоги на «боль». К этому движению я вернусь позднее.

Однако по моему опыту, боль такого типа может возникать не только в ходе анализа, как часть аналитического процесса, когда мы можем ожидать, что это постепенный и медленно интегрируемый процесс; она может возникать также и вне анализа, и может стать тем, что, как я уже говорила, в конечном итоге приводит пациента к лечению — когда, например, определенного типа отношения с объектом меняются и нарушают удерживаемое ранее равновесие, после чего обычно ощущаются гораздо более травматическими и насильственными.

Методы, которые такие пациенты используют для поддержания равновесия, демонстрируют значительное разнообразие; но общее у них — задействование важных объектов для контейнирования частей самости. Это иногда достигается довольно тотальным образом, как у первертов, которые проецируют себя психически или телесно в такие объекты-фетиши, как латексный костюм или женское тело, и таким образом остаются свободными от тревоги и отношений: иногда это достигается мощным, но более ограниченным способом, когда большие части самости проецируются в других людей и не переживаются как принадлежащие самости. Иногда этот процесс становится более очевидным для аналитика, когда пациент выстраивает целую бредовую систему, охватывающую особые области его жизни. Например, пациент проецирует части самости в аналитика таким образом, что воспринимает аналитика почти таким же, как он сам в жизни или личностно, а собственные затруднения пациента обычно приписываются аналитику практически или полностью без понимания этого, и аналитик рассматривается как живущий жизнью, очень похожей на собственную жизнь пациента — например, без друзей, в одиночестве, с теми же вкусами и предпочтениями. Так может поддерживаться убеждение в очень близких или интимных отношениях с аналитиком в настоящем или в будущем. Это значит, что нет реальных отношений, нет различения.

У таких пациентов в раннем периоде анализа каникулы и перерывы могут практически не переживаться, поскольку они прячутся в свой мир и поддерживают некие внутренние эйфорические отношения с аналитиком, весьма отличные от внутренних отношений, основанных на интроекции объекта, переживаемого как физически реальный и ценный, любимый или ненавидимый. Мы должны проводить различие между этими двумя случаями. Эти пациенты не «отыгрывают» или не скучают по аналитику на каникулах, поскольку как будто способны поддерживать такие эйфорические идеализированные отношения, живя в некоем непрерывном присутствии, не допускающем никакой дистанции. Медленное разрушение внутренних отношений такого типа приводит к чрезвычайно глубоким ощущениям боли при перерывах [в анализе].

Вследствие очень конкретного характера этого типа проективной идентификации выход из такого душевного состояния переживается столь же конкретно. Один пациент, выходя из частично бредового душевного состояния, использовал слово «появление» (emerging), что сопровождалось сильной болью; другой говорил, что его «вытаскивают». Некоторые как будто на самом деле считают свои переживания в анализе связанными со шрамами от операции. Один такой пациент на сеансе чувствовал, как снова начал болеть старый операционный шрам, другие видели огромные отвратительные шрамы во сне. Мне интересна связь между тем, как эти пациенты переживают, что их отрезают от чего-то, выдавливают, вытаскивают, и идеей настоящих родов в целом. К ее обсуждению я вернусь в дальнейшем.

Чтобы более подробно рассмотреть проблему этой психической боли, я хотела бы вначале привести пример, касающийся одного из тех пациентов, о которых я говорила ранее, когда разрыв отношений довольно специфического типа начинает подталкивать человека к анализу. Это пример юной женщины, заканчивающей построение своей университетской карьеры, которая раздумывала, не начать ли ей анализ, и затруднения во взаимоотношениях с мужчиной ощутимо старше ее в конечном итоге помогли ей прийти к лечению. Своего любимого, обладавшего весьма значительными научными достижениями, моя пациентка вначале ощущала очень интересным и желанным, но вскоре произошел сдвиг и она обнаружила, что воспринимает его как должное, и он становится все более преданным ей, подстраиваясь под ее просьбы и требования, смиряясь с ее значительной критикой, и даже нападками — когда она придиралась к нему, его интеллекту и так далее.

И в то же время эти отношения, которые казались ей очень надежными, ведь они с этим человеком как будто прекрасно подходили друг другу и любили друг друга, становились все более непрочными, и пациентка обнаружила, что с трудом может выносить разлуку со своим любимым, с трудом отпускает его, когда они расстаются, не может вынести прекращения бесконечных телефонных разговоров и тому подобное. Наконец наступила неделя, когда он на время отказался от отношений, и ее боль стала чрезвычайно сильной, и хотя вскоре они отношения возобновили, и пациентка чувствовала, что он предан ей, она нуждалась в постоянном подтверждении его преданности и продолжала почти постоянно испытывать боль. Затем она постепенно начала понимать, что проблема эта более глубокая, поскольку, несмотря на его очевидную преданность, она никогда не могла обрести покой.

Я заметила, что в ходе всего этого раннего периода анализа я вообще почти не существовала для нее, но служила кем-то, к кому можно ходить, перед кем можно изливать свои несчастья, и казалось, что моя роль исчерпывается ожиданием, что я дам ей «понимание», которое все расставит по местам. Казалось, она мало что чувствует в отношении анализа или меня как личности, и она не осознавала никаких чувств в отношении перерывов или перемен, но «понимание» не помогало, и она получала в то время очень незначительное облегчение от прохождения анализа. Полагаю, дело было в том, что эта пациентка действительно затруднялась поддерживать всю область чувств, связанных с зависимостью, ожиданием и желанием, и, мне думается, сопровождающим это гневом. Покуда ее любовник был сильно от нее зависим, почти цеплялся за нее, она была в порядке, но в тот момент, когда здесь происходил сдвиг, пусть и незначительный, даже завершение телефонного звонка, возникало паническое ощущение, которое переходило в ужасную боль, когда он самоустранялся. Хочу привести пример из самого начала анализа.

Сеанс обычно начинался в таком духе: пациентка входила, снова описывала все трудности со своим любимым — почему он ее бросает? Затем она описывала ужасное ощущение несчастья и боли, почему она не может теперь ему доверять и тому подобное. Потом следовал чрезвычайно настоятельный, решительный, требовательный вопрос. Почему он меняется? Я отметила, что, когда я пытаюсь помочь ей охватить (to expand) то, что происходит, я натыкалась на новую баррикаду вопросов. Почему так происходит? Что она теперь должна делать? В ответ на любые мои интерпретации ее вопросы становились все более деспотичными, более требовательными, казалось, они совершенно игнорировали все, что я говорила, и продолжали изводить меня. Затем я смогла показать ей, что за проблемой с ее любовником находится нечто связанное с тем, что она проделывает со мной. Что бы я ни говорила, она никогда не давала себе времени и возможности молча выслушать, впитать и переварить мои слова, но реагировала ужасно срочным требованием большего — и немедленно, словно сеанс уже заканчивается. Все, что я предлагала ей, не выглядело адекватным или не предоставлялось достаточно быстро, и, казалось, оставляло за собой ужасное чувство пустоты и голода, как будто она никогда не могла ощутить облегчения и потому продолжала требовать большего. Но она говорила «Да, но…» и переходила к новым вопросам так, словно решительно меня грызла или вгрызалась в меня, конкретным образом удерживая меня своей тревогой и требованиями. Полагаю, важно отметить, что она переживала вербальное понимание, которое как бы предполагало отношения между нами, практически бесполезным, и только такая конкретная вещь, как совет, казалась ей сколько-нибудь полезной — хотя, конечно, на самом деле никакой особой пользы от этого не было.

По этому поводу я хочу сказать не только то, что ее поведение в переносе теперь отражало ее непосредственное отношение со своим любовником: вторгающееся, грызущее и паническое. Полагаю, ее тревога заключалась в том, что она не могла справляться с глубокими эмоциональными взаимоотношениями с кем бы то ни было по причинам, которые ей тогда были совершенно неизвестны. Казалось, она нуждается в таких отношениях с любовником, из которых максимально устранены дистанция, различие, обособленность, чтобы он за нее цеплялся, и вся ее полная отчаяния часть была спроецирована в него. Когда эта структура начала разрушаться, сначала появилась тревога, а потом ужасная боль. Подозреваю, именно распад структурированных отношений стал угрожать выведением на всеобщее обозрение различных аспектов ее отношений с фигурами из младенчества. Один аспект, о котором я начала узнавать, касался контролирующего, вторгающегося, разгрызающего поведения и странного давления, которое оно оказывало на меня как на его адресата, чтобы попытаться как можно быстрее облегчить боль пациентки конкретными действиями.

Теперь я хочу перейти к другой стороне этого вопроса; а именно к ситуации, когда появление (emergence) боли есть часть движения в анализе. Пациент, живущий в некоем бредовом мире, начинает осторожно устанавливать контакт с более реалистическими частями своего мира и отношениями с аналитиком. Такие пациенты, как я упоминала выше, стремятся к специфической близости, совершенно особым отношениям с аналитиком, которые, похоже, глубоко внутри связаны с фантазийной проекцией самости в душу или тело аналитика, это близость именно такого типа, а не близость отношений или контакта. Обычно они не понимают этого и считают, что восхищаются аналитиком и одобряют его — что оказывается далеко от истины.

Именно медленный выход (emergence) из этого состояния причиняет сильнейшую и непостижимую боль, чрезвычайный дискомфорт, который пациент зачастую пытается заглушить конкретным образом при помощи медикаментов или алкоголя, полагая, что иначе с этим не справиться. Исходная реакция здесь — это зачастую реакция полной утраты состояния возбуждения или даже блаженства, и потому — реакция истощения, но очень важно, что природа этого чувства истощения в конечном итоге полностью проясняется. Но в перспективе такой выход (emergence) дает этим пациентам ощущение более широкого эмоционального спектра и большего богатства; или, перефразируя Биона, пациент, который теперь стал обладать способностью претерпевать боль, будет также способен претерпеть наслаждение. Я попытаюсь обсудить этот вопрос подробнее, приведя фрагмент материала из анализа такой пациентки, В., молодой писательницы, у которой был один ребенок, энергичный сын-подросток.

Предыстория материала такова. В. бессознательно жила в нереальных, квази-бредовых отношениях со мной, которые, похоже, распространялись и на другие ее отношения — в них мы были очень близки, составляли идеализированное единство и очень походили друг на друга. Вряд ли В. могла реалистически представлять себе меня. Также у нее были как будто скромные предварительные ожидания от психоанализа, ограничивающиеся разве что неким пребыванием в нем; как бы я ни старалась и чего бы мы ни достигали, она была склонна изо дня в день утрачивать контакт с тем, что происходило на сеансах. В тот период, о котором я буду говорить, имели место перемены, касающиеся, в частности, нового типа понимания различий между нами, которое я бы описала как ее выход из размытого бредового мира, и вместе с тем она стала больше ценить каждодневную работу и дорожить ею, но также и чувствовать сильную боль.

В. начала разговор в довольно легкомысленной, почти смешливой манере, слегка юмористически, что резко контрастировало с болью и затруднениями, о которых она говорила на предыдущем сеансе. Затем она рассказала сон, который, по ее словам, просто ошеломил ее своим ужасом. Как будто у нее есть второй ребенок, но отец неизвестен, словно бы никакого отца и не было. И как будто ребенок родился благополучно, но затем на его щеке возле рта возникла дыра, так что рот превратился в длинную щель. Появилась проблема, как кормить ребенка, потому что молоко вытекало наружу — это смутно и непостижимо ощущалось пациенткой как ее вина. Она завернула ребенка в одеяло и затем увидела, что прорезь на щеке стала немного заживать, и ребенок стал выглядеть получше. Ассоциации пациентки привели к ее тетке, которой недавно сделали операцию, но она сразу после этого пришла в неадекватное состояние и стала вскрывать некоторые операционные швы, раздирать их, так что хирург вынужден был их восстанавливать. Имя этой тетки было такое же, как и у пациентки.

Сон этот кажется особенно значимым для данного периода, когда пациентка почти постоянно ощущала сильную боль, он как будто содержал определенную возможность инсайта. Во-первых, полагаю, ребенок во сне — это аспект пациентки, переживаемый теперь как рождающийся, физически появляющийся из неких идеализированных, близких отношений со мной — ее конкретно переживаемого бредового мира. Однако это рождение не естественно, оно ассоциируется с вырванностью — шрамом от операции. Теперь, когда пациентка действительно начинает «появляться» (to emerge), начинают открываться разнообразные психические проблемы и возможности. Одна из таких возможностей — быть ответственной за себя и свою душу, за ее функционирование; во сне пациентка чувствует смутную ответственность за рот ребенка, — как ответственна ее тетка за повреждение операционных шрамов, за повреждение работы хирурга. Затем она теряет контроль над собой, молоко вытекает наружу, что именно и происходило всякий раз между сеансами. Оно не оставалось внутри и не переваривалось.

Этот сеанс, по существу, начался с некоего словесного недержания, шуток, слегка легкомысленных, и уклонения от реальных проблем. Но в самое последнее время она начала овладевать ситуацией, как будто бы рот, совсем слегка, стал заживать, охватывать сосок, и ее вид изменялся к лучшему! Но если она действительно «появляется», ей предстоит со многим столкнуться, например, с тем, что я все это время работаю с ней, что существует целый мир, в котором происходит жизнь, а ее бредовый мир — это бредовый мир, что у детей двое родителей, что наша работа требует ее активного соучастия. Она еще не достигла этой стадии активной ответственности за свою душу, в том числе за свой деструктивный и суицидальный аспект, разрушающий прогресс в ней самой и нивелирующий нашу работу; эта ответственность включает в себя «претерпевание боли». Но она двигалась в этом направлении. Суицидальные чувства очень заметны у пациентов, выходящих из таких состояний замкнутости, поскольку они стремятся избегать именно жизни, ибо именно жизнь, отношения как раз и возбуждают столь сильную боль, весь спектр чувств, которые до настоящего момента избегались. Разрушение самости и переживающей души наиболее привлекательно [при этом для пациента].

Здесь я также хочу подчеркнуть ощущение спутанности — не только чувство спутанности у пациента в отношении того, что происходит, но также видимая спутанность и совмещение множества стадий и тревог: рождение, оральные тревоги (протекающий рот), вероятно, эдипальные аспекты (не было отца); фрагменты потенциальной заботы и репарации — ребенок завернут в одеяло, рот заживает, смутное ощущение само-порицания и так далее. Похоже, такие пациенты, погруженные в нереальный, бредовый мир проективной идентификации, в своем развитии в некоторой степени рисковали (они на самом деле не психотики), продвигались вперед, но никогда не были способны придерживаться главных стадий развития и прорабатывать их, немедленно прячась перед лицом трудностей и тревог обратно в свой нереальный мир. Когда они при лечении выходят из него более основательно, происходит прорыв серии различных стадий и проблем, которые всплывали ранее, затрагивались, но с ними никогда по-настоящему не разбирались, и теперь их нужно рассортировать в ходе аналитической работы.

Я подозреваю, что это связано с неизвестностью природы данной боли, которую невозможно классифицировать. Эта боль не переживается как вина в связи с импульсами, заботой об объектах или утратой объекта; она не настолько отчетлива. На данной стадии такие пациенты еще не достигли различения, достаточного для того, чтобы выйти на депрессивную позицию и проработать ее. Природа этой боли более неясная, более грубая, она больше связана с выходом в живой мир. Бегство от нее означает не столько использование маниакальных защит, сколько соскальзывание обратно к использованию более шизоидных механизмов для достижения покоя, несмотря даже на то, что это подразумевает разрушение прогресса или самости, или же попытку вернуться к состоянию неразличения, [пребывания] как будто внутри объекта. Иначе говоря, такое переживание боли — это еще не душевная боль (heartache, букв. «сердечная боль»), хотя зачастую ощущается связанной с сердцем; но она содержит в себе истоки способности чувствовать душевную боль.

Полагаю, теперь понятно, что зачастую, похоже, именно у этих пациентов происходит родовой срыв (breakdown), когда рождаются их собственные дети — особенно, мне думается, первенцы. Они обычно испытывают относительный комфорт и свободу от тревоги во время беременности, но рождение или период, следующий непосредственно за родами, часто для них травматичен. Мне кажется, они не только чувствуют, что у них забирают ребенка, но также столь глубоко идентифицируются с новорожденным, который ощущает, что его вытащили или вырвали из материнского тела, — что первые недели могут оказаться наиболее травматичными и спровоцировать достаточно серьезный срыв. У такого пациента собственная проблема пребывания вовне, проблема рожденности никогда в должной мере не прорабатывалась.

Здесь я хочу вернуться к тому, о чем говорила ранее, к природе движения в анализе к переживанию психической боли такого типа. Вначале, когда мы анализируем характер проективной идентификации пациента в его объекты и происходит определенный сдвиг в защитах, эти сдвиги сопровождаются тревогой и быстрым повторным применением проективных механизмов для восстановления былого равновесия. Только когда эти аспекты лучше интегрируются пациентом и происходит укрепление Эго, начинают ощущаться некая готовность и активная заинтересованность в том, что происходит как вовне, так и внутри. Именно тогда, на мой взгляд, психическая боль переживается как таковая, и если пациент не скрывается от нее, его способность претерпевать боль увеличивается. Бион описывает необходимость для «аналитического опыта увеличивать способность пациента к претерпеванию (suffering [страданию]), даже если пациент и аналитик будут надеяться уменьшить саму боль» (Bion, 1963, p. 62), и далее он описывает взаимосвязь между болью и развитием, прибавляя, что это «признается в часто употребляемом выражении “болезни роста” (growing pains, букв. “боли роста”)», — напрямую относящееся к нашей теме замечание.

Я хочу вкратце проиллюстрировать движение такого типа. Пациент С., пробывший в состоянии полной замкнутости в себе всю свою жизнь и захваченный фетишистскими фантазиями, начал ощущать себя живым, что сопровождалось сильной болью и смятением, но также и ощущением возросшего эмоционального богатства. Например, впервые за всю свою сознательную жизнь он ощутил истинную привязанность к своей старой матери. Но происходило также и бегство в укрытие. Незадолго перед летними каникулами он рассказал сон, в котором он находится в частной больнице, в халате; это связано с состоянием сердца, что его беспокоит. Выглянув в окно, он понимает, что есть часть снаружи, своего рода пристройка к больнице, закрывающая часть улицы, где что-то происходит. Снаружи идет его друг. В ассоциациях присутствовало упоминание о его старых ночных страхах остановки сердца и смерти. Теперь я предположила конфликт между тем, что он остается эмоционально замкнутым в себе, и представлением о том, что он входит в контакт с внешним миром, в котором, как известно, многое происходит, например, перерыв в анализе на каникулы, им осознаваемый, эмоционально ощущаемый, и это действительно может сильно затрагивать его сердце. Это предположение его весьма взволновало. Он согласился с ним, упомянув одну странность — когда он пришел на сеанс, то посмотрел на дату на часах и отметил, совершенно для себя нехарактерно, что через две недели наступают каникулы. Обычно это эмоционально доходило до него лишь за несколько часов перед перерывом. А на этом сеансе можно было ощутить некое движение.

На начальной стадии его анализа, когда мы оказывались в состоянии анализировать его глубокие проекции в свои объекты, возникали чувства сильной тревоги, как в повторяющемся сне его детства, когда он падал с земного шара в темное ужасающее ничто. Теперь мы могли отделить эту тревогу от ощущения боли и беспокойства, связанного с неизвестными чувствами, касающимися мира, в котором многое происходит снаружи и внутри. Там, где раньше была фрагментация, теперь началась боль, но пациент также знал, что эта боль содержит некое богатство и поэтому даже надежду.

Я выражаюсь таким образом, поскольку чувствую, что у боли такого типа есть свойство непостижимости для пациента и для аналитика. Похоже, эта боль связана с людьми и жизнью, и если мы поможем своим пациентам ее выдержать, станет возможным чувство ответственности за себя, свои отношения, свое понимание и свои импульсы, и мы получим истинный сдвиг по направлению к депрессивной позиции с заботой о людях. Но это только часть пути к депрессивной позиции. Если аналитик преждевременно допустит знание о ее содержании, он, я подозреваю, спровоцирует пациента ожесточиться вновь. Здесь есть дополнительная техническая особенность: полагаю, мы можем помочь пациенту вырваться из старых методов функционирования и выйти к переживанию психической реальности такого типа, началам претерпевания психической боли и ее преодоления, только следуя мельчайшим движениям выхода из этого состояния и бегства в него, переживания и избегания переживаний в переносе. «Знание» подобных вещей бесполезно для пациента. Эти два последних момента связаны с тем, о чем думал сам Бион: один из них он часто обсуждал с различных точек зрения, а именно, значимость умения выдерживать незнание — «негативной способности». Второй касается ценности ясного различения в аналитической работе «знания о» и «становления», между К и О (Bion, 1970).

Итак, я попыталась обсудить психическую боль определенного типа, которая, полагаю, связана с выходом из шизоидных душевных состояний, в которых изобильно используется проективная идентификация. Я стремилась обсуждать ее как пограничный феномен, явление на границе душевного и физического, между замкнутостью и выходом из нее, между тревогами, ощущаемыми в ракурсе фрагментации и преследования, и началами претерпевания [страдания], интеграции и заботы.

Перевод З. Баблояна.
Научная редакция И.Ю. Романова.

Библиография

Bion, W. R. (1963) Elements of Psycho-Analysis, London: Heinemann.
Bion, W. R. (1970) Attention and Interpretation, London: Tavistock Publications.

 

   Марк Канцер. Коммуникативная функция сновидений

   Фред Буш. Объектные отношения и структурная модель

   Патрик Кейсмент. Ненависть и контейнирование

   Жан-Мишель Порт. Этика и психоанализ

   Марилия Айзенштайн. Этические идеи моделей образования

   Бетти Джозеф. Различные типы тревоги и обращение с ними

   Р. Д. Хиншелвуд. Британская кляйнианская техника

 

раздел "Статьи"